Tags: russians

Придумывая прошлое

Тема эта - воссоздание человеком прошлого, которого никогда не было, и наделение его статусом реальности - была предметом моих размышлений на протяжении некоторого времени. Тригерром здесь были две вещи - наводнивший сеть плачь советских о Небесном СССР, слабо соотносившийся с моим опытом реального СССР, и, с другой стороны, эмигрантские плачи об утерянном рае - имперской России. В отношении имперской эти плачи тоже слабо соответствовали близким ко времени источникам.

Тут я заметил забавную связь - критиков царизма и критиков Совка, революционеров и антисоветчиков, которые, с точки зрения современных властей и лоялистов, занимались одним - клеветали на светлый образ Родины. "Искали грязь".

Отступление - с довольно юного возраста я регулярно делаю одно упражнение - прокручивание т.н. ленты событий, дневных или, если есть время, давних. Сложный момент здесь в том что это воспоминание должно быть неприрывным, как лента фильма. Здесь я заметил, что память делает следующий трюк - т.к. не все подробности доступны или быстро доступны, память начинает предлагать варианты из некоей "виртуальной библиотеки", близкие по содержанию к воспоминанию. Т.е. фактически, создает "воспоминание" по заказу. Для сохранения объективности важно эти моменты отсекать и пытаться вытащить настоящее воспоминание, что не всегда возможно, поэтому существуют участки "засвеченной пленки". Этому упражнению научил меня родственник - чекист. Из тех самых сталинских орлов/упырей. У него это была часть спецподготовки, т.е. люди проблему подмены воспоминаний явно осознавали и пытались решить. Недавно на помощь подоспела наука, и таки да (дальше я использую выжимки из "Красной таблетки" Курпатова):

- мозг (гиппокам) хранит "воспоминание о воспоминании", своего рода ссылку в виртуальной библиотеке. Ссылка эта частично "битая", поэтому при обращении к ней "битые" части переписываются с использованием ближе лежащих воспоминаний о схожем. Т.е., незабываемый вкус советской колбаски - это вкус сегодняшней колбасы, наложенный на картинку "бутерброд после школы".
- Память избирательна, подвижна и интегративна
- Запоминается то, что соответствует нашим представлениям, наши мысли влияют на то, каким запомнилось событие и создают контекст воспоминания. Смена контекста (отношения) к событию - меняет воспоминание о нем.

Перейдем к нашим совочкам. Здесь еще важно понимать культурную особенность российской территории в отношении ко времени - значительная часть населения живет "глядя в прошлое", которое, как мы уже знаем, меняется в зависимости от отношения к нему. Прошлое в целом в такой системе координат приобретает статус "Золотого века". Теперь понятно, как они массово "вспомнили свою хорошую жизнь", от которой еще не так давно плевались. Так же понятно, как появлялись и воспроизводились многочисленные варианты "Лета Господня", для общего и личного употребления. С реальностью жизни в коррумпированной, нищей и дикой "Северной Индии" - Российской империи - они тоже имели мало общего. Правда, тут нужно отметить одно - существовавший в империи вектор превращения ее в "Соединенные Штаты" - свободное и богатое общество с возможностями для всех - единственный будущий конкурент сегодняшин Штатов. Этот вектор был тщательно "закопан" коммунистами, которые с энтузиазмом воспроизвели на доставшейся им территории содержимое собственных голов - садо/мазо перверсию под названием СССР.

В общем, вне строго научной дискуссии, всякие споры о прошлом абсолютно бессмысленны. Я это, к сожалению, понял довольно поздно.

Из воспоминаний

Это вспоминает Юрий Ольшанский http://www.istpravda.ru/digest/2604/ . Интересно про массовый исход русских людей от советских освободителей. Впрочем, хрен редьки не слаще (имею ввиду немцев). Я почти не застал эту волну, но по отрывкам воспоминаний понял, что бежали в надежде вырваться, что война закончится и все устроится - но не хотели назад в пролетарский рай никак. Из-за этого, в том числе, у них было сильное непонимание с первой волной, которые помнили/придумали совсем другую Россию.

Когда советские войска начали продвигаться, заняли Харьков второй раз, это 42 год, нас уже не было в Богодухове. Но люди гражданские не хотели попасть опять под советскую оккупацию, никто не хотел родной советской армии, ни один человек, кроме партизан, которые жили на севере где-то в Белоруссии. На юге, на Украине ни один человек не хотел. Из того же Богодухова, который мы покинули в 42 году, я уже познакомился с людьми после войны в Германии и уже в Америке — с бывшими богодуховцами, — и они мне рассказывали, что когда заняли Харьков второй раз, и Красная армия начала двигаться уже определенно на запад, местные жители, не желая попасть под советскую оккупацию, сотнями, миллионами подались на запад. Обычно это было так. В те годы еще было не так много грузовиков, было очень много лошадей и телег. И вот весь свой скарб бедный люди клали на подводу, одна лошадка, в лучшем случае две или три, потому что никогда не знаешь — когда одна заболеет, возможно, придется бросить. Тянут они эту телегу, на телеге бабушка, дедушка, какой-то скарб, маленькие дети. А муж и жена, если они еще могут двигаться, идут пешком. И медленно это движется. Организовываются целые колонны, города целые эвакуируются, деревни присоединяются друг к другу. Это нескончаемый поток беженцев, отступающих от Красной армии. Это поток, который сотни километров тянется. Там и русские, и белорусы, и украинцы, и все это смешалось. В ночи все это дело останавливается, они переночуют, на земле переспят, а утром опять подались на запад. Все равно, куда — лишь бы подальше от своих.

Что делали свои? Авиация красная очень часто просто от нечего делать из пулеметов расстреливала всех этих беженцев. Летит самолет — тр-р-р-р — и полетел дальше. Видя прекрасно, что немцев там и близко нет, нет ни одного грузовика, ни одного танка, все гражданское — телеги, коровы, козы за ними. Одна женщина, которая в Миннеаполисе сейчас живет, рассказывала, что мужа ее убили просто из пулемета. Похоронили возле дороги и пошли дальше. У других вот так жену убило, бабушку, детей. За что же их любить, своих-то? Поэтому люди и эвакуировались. А красные просто доказывали, как они любят свой народ... Половина Киева уезжала таким образом, как и половина Харькова уехала перед этим.

По дороге разочарований

Последние три года стали последовательной утраты иллюзий. Российская Империя, история, религия, народ -все прошло через сито сомнения. Остаток мал и горек.

Последнее наблюдение - "русский мир" окончательно, наверное, раскололся на две группы, одна, многочисленная - это, словами Жарикова "этатисты", я называю их лоялистами, "государевыми блядями". Вторая, поменьше, разнообразна. В нее попал и я, усталый русский бродяга, "родившийся в пустыне на пути, после того как вышел из Египта, не был обрезан".

Петр Павленский. О русском акционизме

Originally posted by philologist at Петр Павленский. О русском акционизме
Павленский П. О русском акционизме / Ред. И.Данишевский. - М.: АСТ, 2016. - 288 с. - (Серия: Ангедония. Проект Данишевского)

«Зашивая себе рот на фоне Казанского собора, я хотел показать положение современного художника в России: запрет на гласность. Мне претит запуганность общества, массовая паранойя, проявление которой я вижу повсюду». Отвечая в одном интервью на вопрос об оригинальности своего жеста, Павленский заявил: «Такая практика была и у художников, и среди заключенных, но для меня это не имело никакого значения. Вопрос первичности и оригинальности для меня никак не стоял. Не было задачи кого-то удивить, придумать что-то необычное. Тут, скорее, надо было сделать жест, который точно отражает мою ситуацию».

Купить



Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

post

Originally posted by larmiller at post
Важная новость:
Только что создан сайт
Тамары Влдаиславовны Петкевич:
http://tamarapetkevich.wix.com/tvpetkevich

Книга Тамары Петкевич «Жизнь – сапожок непарный», а потом и личное знакомство с Тамарой Владиславовной, важнейшие события моей жизни. Об ужасе сталинских лагерей я много читала и в самиздате в советское время, и когда открылись перестроечные «шлюзы». И когда мне в руки попала книга Петкевич, я приступала к ней со страхом, потому что знала, что она – о невыносимом. Но произошло чудо: книга была полна воздуха и света. Она помогала восстановить иерархию ценностей, она не отнимала силы и надежду, а давала их. Хотя звучит это дико, если вспомнить, о чем книга. И такое происходило со всеми, кому я давала читать эту книгу: люди, как и я, брали ее со страхом, а возвращали с благодарностью.
                                                                                                                                Лариса Миллер

Коллективный дневник 1937 года

Originally posted by slavynka88 at Коллективный дневник 1937 года
Вашему вниманию предлагается т.н. коллективный дневник 1937 года, из которого видно, как жертвами развернувшегося террора становились не только те, кто был арестован, но и те, кто избежал ареста.



Collapse )

О любви к начальству

Рейтинги - штука лукавая. Думаю что поддержка начальства - это обратная сторона ужаса перед войной всех против всех. Всеобщей резни. Которую россиянин чует спинным мозгом. И начальство здесь - это тот самый "Удерживающий ".

Пошли отфренды :)

Дорогой vittal , Вы всерьез считате, что если лгать по поводу роли СССР как союзника Германии в начале Второй мировой - сильно укрепит "русский мир"? Кстати, а как укрепляет "русский мир" посадка людей "на подвал" с целью отжатия имущества? Вы, как патриот, поддерживаете?

ИСТОРИК АЛЕКСЕЙ АМАЛЬРИК.

А ведь я был на этих Яграх. Там до сих пор кости земля выталкивает.

Originally posted by dojkov at ИСТОРИК АЛЕКСЕЙ АМАЛЬРИК.
Единственный источник к биографии Алексея Сергеевича Амальрика - книга его сына Андрея Амальрика "Нежеланное путешествие в Сибирь" (Нью-Йорк, 1970).
"В 1906 году у них родился сын Алексей, мой отец. Он рос в московской обеспеченной семье, в квартире на Разгуляе, в атмосфере среднего достатка, либеральных разговоров и зимних поездок к дедушке на извозчике через всю Москву, минуя Спасские ворота, где вспоминался известный стишок:
Кто царь-колокол поднимет,
кто царь-пушку повернет,
шапку кто, гордец, не снимет
у Кремля седых ворот?!

Восьми лет его отдали в коммерческое училище. Родители работали в акционерном страховом обществе «Россия» и хотели, чтобы сын стал коммерсантом или инженером. Бабушка была страховым агентом, ее кабинет находился в большом угловом доме на Лубянской площади, где сейчас одно из управлений КГБ.
Внезапно привычный порядок, который казался таким прочным и незыблемым, перевернулся вверх дном. Рухнуло и страховое общество, да никто и не стал бы страховать или страховаться: человеческая жизнь утратила всякую цену. Трудно стало понять, что хорошо и что плохо: в Учредительное собрание бабушка голосовала за кадетов, а дедушка за большевиков. В доме не было куска хлеба, зато большие запасы шоколадного какао и черной икры, которые спешно распродали Эйнем и Чернышев. Перезимовав в Москве, семья решила ехать на юг, навстречу двигавшейся с юга Добровольческой армии. В маленьком городе Обояни под Харьковом дедушка, год назад голосовавший за большевиков, расплакался, увидев трехцветный флаг и броневик с надписью: «За Русь святую!» Однако броневики с трехцветными флагами снова повернули обратно на юг. Сгоряча дедушка и бабушка хотели эмигрировать во Францию, «на старую родину», но, к счастью, решили остаться в России.
Когда кончилась гражданская война, отцу шел пятнадцатый год. Нужно было искать работу. Отец добровольцем вступил в Красный гусарский полк по борьбе с бандитизмом, привлеченный, видимо, его романтическим названием. Полк этот ликвидировал остатки многочисленных банд на Украине. Однако спустя год бабушка с сыном и племянником поехали назад в Москву. Вскоре по их прибытии пришла телеграмма о смерти деда.
В Москве бабушка начала работать в Госстрахе, и они с отцом поселились в той же комнате на Никитстком, впоследствии Суворовском бульваре, где прошли мои детство и юность и где делали обыск Бушмакин и Киселев. После долгих мытарств отец устроился работать осветителем на кинофабрику, впоследствии с кинохроникой он объездил всю страну. В 1928 году он женился на моей матери, которая работала в то время ассистентом режиссера. Она была старше отца на шесть с половиной лет, но до самой войны сохранила необычайную моложавость. Я родился в 1938 году и был долго ожидаемым и желанным ребенком.
Отец, которого революция застала в третьем классе коммерческого училища, никогда не оставлял мысли учиться дальше. Особенно повлиял на него в этом отношении старший брат моей матери, Евгений Григорьевич Шаблеев. О семье моей мамы и о дяде я уже говорил ранее. Дядя был человек очень разносторонний, окончил он Коммерческий институт, а также историко-филологический и юридический факультеты университета. Дядя очень любил поэзию, был другом нашего великого поэта Велимира Хлебникова. Заниматься ему пришлось разными вещами: он был художественным руководителем студии мультфильмов, директором музея в Донском монастыре, следователем прокуратуры по особо важным делам. В 1937 году он был арестован, ему собирались дать пять лет, что по тем временам было минимальным сроком и давалось просто «на всякий случай», но дядя, видимо, был идеалистом: слишком отвратительным вблизи показалось ему то, что он долгое время считал нужным или хотя бы закономерным для России, на суде он вышел из себя, сказал, что «это не советский суд, а фашистский застенок», и поплатился за это жизнью.
Не без влияния моего дяди отец окончил рабочую аспирантуру Института кинофотоискусства и в 1935 году поступил на исторический факультет Московского университета. Не успел он поступить, как тут же был отчислен: надо было освободить места для людей с партийными рекомендациями. С огромным трудом, дойдя до министра, отцу удалось отстоять свое право учиться.
В 1939 году советские войска вступили в Польшу, и отца призвали в армию. Во время краткосрочной кампании он получил чин лейтенанта. В 1940 году он служил на Северном флоте. В июне 1941 года отец закончил университетский курс и сдавал экзамены, когда началась война. Он был обязан явиться в первый день мобилизации.
Войну отец начал опять на Северном флоте. Когда немцы стояли под Москвой, отец в офицерской компании сказал, что в неудачах первых месяцев войны виноват Сталин. На следующий день его арестовали и вскоре он предстал перед трибуналом. Трибунал осудил его на восемь лет. Отец рассказывает, что перед тем, как судья зачитал приговор, толстомордый сотрудник НКВД, сидевший сбоку, протянул ему какой-то пакет, но тот, махнув рукой, сказал: «Это потом». После суда отца поместили в барак смертников, каждый день нескольких человек выводили на расстрел, и отец ждал своей очереди, думая, что в пакете, который передали судье, было распоряжение о его казни. Однако его опасения не оправдались, через несколько дней он был перевезен на остров Ягры в Белом море, в концлагерь, построенный еще англичанами во время оккупации Архангельской области в гражданскую войну [Андрей Амальрик ошибается. Концлагерь Ягринлаг ("Строительство №213") образован осенью 1938 года. Ныне это город Северодвинск - Ю.Д.]. По-видимому, трудно представить себе более жуткое место: заключенных почти не кормили, и часты были случаи людоедства, а когда привозили хлеб, некоторые заключенные, отталкивая охрану, хватали буханку, с жадностью набрасывались на хлеб и тут же умирали от заворота кишек. Свирепствовала цынга, у отца до смерти сохранились на ногах черные пятна. Когда началась сталинградская битва и нужда в офицерском составе была исключительно высока, отца реабилитировали и послали на сталинградский фронт. Однако из-за железнодорожной путаницы состав, в котором он ехал, попал на Урал. Около года отец пробыл на Урале, командуя ротой особого полка резерва офицерского состава, а в 1943 году был послан на фронт. В чине капитана он командовал сначала ротой, потом батальоном и весной 1944 года был тяжело ранен осколком мины. Сутки пролежал он в болоте, пока не был подобран связистами. В полевом госпитале отцу сделали операцию, осколок пробил печень, сорвал диафрагму и повредил легкое. Не было хлороформа, и операцию пришлось делать без наркоза. Отец держал за руку сестру, и у той к концу операции остался черный след от сжатых от боли пальцев отца. Вскоре он получил инвалидность.
После войны вся страна жила в ожидании перемен, я хорошо помню долгие ночные споры отца с бабушкой, мало понятные мне, они сводились к одному: что будет дальше? Казалось, что к прежнему страшному времени не может быть возврата. Но все было совсем не так. Отец зашел в университет, чтобы сдать оставшиеся экзамены и получить диплом, однако академик Тихомиров, бывший тогда деканом исторического факультета, зная об антисталинских взглядах отца, начал обставлять это такими бюрократическими препятствиями, что отец не выдержал, стукнул своей инвалидной палкой по столу Тихомирова, так что треснула дубовая крышка, и больше в университет не ходил. Долго он занимался тем, что устанавливал и красил бульварные решетки. В это время отец начал много пить. По ночам ему снилась война. Он вскакивал с постели и с криком, который леденил меня, так что я застывал в своей кроватке, пытался опрокинуть стол или буфет. Мать и бабушка повисали на нем с обеих сторон и как-то успокаивали его.
В 1950 году отцу удалось найти работу по исторической картографии, позднее он стал писать статьи по истории, а затем вместе со своим университетским товарищем опубликовал две научно-популярные книги по археологии. Однако отцу недолго пришлось заниматься тем делом, к которому он готовился в университете. Сказались все тяжелые последние годы. В 1957 году у него был первый маленький инсульт, и его здоровье начало катастрофически ухудшаться, а весной 1960 года были полностью парализованы правая рука и нога и он полностью лишился речи. Долгое время он пробыл в больнице, ему стало немного лучше, но он не мог уже работать, почти не мог читать, почти не мог говорить, мучительно подыскивая и неправильно выговаривая каждое слово. Тяжелым ударом была для него смерть жены. Моя мама умерла в январе 1961 года от рака мозга, и мы с отцом остались одни. С тех пор мы все время прожили вместе, почти всегда дружно, хотя нам и тяжело было жить. После смерти матери отец перенес еще один инсульт, а потом инфаркт. С огромным трудом удалось мне выхлопотать ему пенсию. В собесе тянули полгода, не давая определенного ответа: трудность заключалась в том, что после войны отец работал не в штате, а по договорам. Как ни парадоксально, помог получить пенсию КГБ. Когда там со мной разговаривали по поводу моей работы о Киевской Руси, которую я хотел отправить в Данию, я думал, что меня вышлют из Москвы. Поэтому я попросил как-то позаботиться о моем отце, который никак не может получить пенсию. Когда после этого я зашел в собес, меня приняли там с большим почтением и через день оформили пенсию. Так что я не могу поминать КГБ только черными словами.
Пока отец жил со мной, у него всегда была уверенность, что о нем есть кому позаботиться. Внезапно он остался один. Состояние отца совершенно не было безнадежным. Он не умер бы, если бы не выслали меня или если у него хотя бы была уверенность, что о нем кто-то позаботится, пока я не вернусь. По существу его убили судья Чигринов и чигриновщина, убили в самый разгар демагогической кампании за помощь фронтовикам.
На даче отец часто плакал и повторял: «Жалко Андрюшу». Его приятельница хотела утешить его: Андрей скоро вернется. «Нет, я Андрея больше не увижу», — говорил отец. Перед его отъездом на дачу мы с ним немного поспорили. С недовольным лицом подсаживая отца в машину, я не думал тогда, что вижу его последний раз. Я хорошо помню его в старости: высокого, широкоплечего, с совершенно белыми волосами и пристальным взглядом синих глаз". (Стр.203-207).


Историк Алексей Алексеевич Амальрик умер 21 сентября 1965 года.
Его научное наследие надо искать.
В том числе роман "Тибет"...
Даже фотографии историка мы не имеем...


Юрий Дойков
8 октября 2015
Архангельск